Меню
12+

Еженедельное общественно-политическое издание «Когалымский вестник»

29.04.2016 09:22 Пятница
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 34 от 29.04.2016 г.

НАКАНУНЕ ПАСХИ. СТРАСТНАЯ СЕДМИЦА

Впечатления восьмилетнего Леши Караваева

Леша Караваев — москвич. Его дедушка с бабушкой живут в Сергиевом Посаде. Дедушка Петр Митрофанович — глубоко верующий человек, знаток православного богослужения. Для Леши каждая поездка к старикам — большая радость.

Удивил меня дедушка: отпросил у родителей на целую неделю. Чтобы, значит, все как полагается было — со Страстного Четверга ни одной службы не пропускать, а первые три дня Пасхи праздновать.

Весело как! Теперь мы трясемся в электричке, и дедушка кажется мне могущественней президента. Отпрашивал бы меня президент на неделю! — мама бы ему все сказала. Начала бы она, конечно, с четвертой четверти, но уж закончила бы тем, до чего страну довели, что детям теперь учиться хорошо приходится... Я представляю испуганную охрану президента и мне становится еще веселее.

Дедушка отдышался после вокзала и достает из рюкзака книгу. Она старая и закапана воском.

- Ну, соколик, давай хоть глянем, что пропустили-то из Великих дней.

Мне непонятно, что мы пропустили? Сегодня только среда.

- Уже среда, — дедушка смотрит строго. — Нынче последний раз в церкви земные поклоны клали — закончились службы покаяния. Теперь, Лешенька, такие службы пойдут, что и о грехах своих не поплачешь. Неуместно. Такие... — дедушка ищет слово, — страшные!

- Чего страшные-то, — я бодрюсь, но кажется почему-то, что мир покачнулся.

- Увидишь, Бог даст.

Я немножко помню из Евангелия и расспрашиваю с видом знатока: почему вся неделя Страстная, если Спасителя только в пятницу били и распяли? У дедушки взлетают мохнатые брови.

- Как же? Да ведь вольные страдания-то... Он ведь и до пятницы знал, на что идет. Все знал. Которых Он исцелял, утешал, сейчас рядышком идут, «осанна» кричат, а через пять дней «распни Его» вопить будут — это тоже знал. А Иуда?! Каково, по-твоему, всей душой к человеку, а он тебя предаст? Предаст, продаст... — как это через сердце пропустить? Сердце-то живое, болезное! — дедушка волнуется.

Я слушаю про то, как Христос плакал, глядя на Иерусалим, как по ночам уходил молиться. Как смирялся и омывал ноги ученикам. И Иуде омывал. И все время помнил — вот еще ближе Чаша Страданий. А в саду Гефсиманском в последнюю ночь молился до кровавого пота. Апостолам сказал: «Прискорбна душа моя до смерти...», а они все равно уснули, не поддержали Его никак.

Мне кажется, я бы ни за что не уснул.

- Куда тебе, — дедушка даже рукой машет.

Я обижаюсь и предлагаю испытать мою силу воли. Любым способом.

- Эх, милый, — вздыхает дедушка, — верность Христу разве в том, чтоб под настроение доброе дело сделать? Верность, она в постоянстве.

 

В среду вечером

От станции мы едем на автобусе до монастырского скита. Там уже подходит к концу вечерняя служба. Люди в полумраке кажутся какими-то бесплотными: неслышно крестятся и кланяются. Только на колени все вдруг встали с легким шорохом. Царские врата открылись, и хор запел печально: «Чертог Твой вижу, Спасе, украшенный, и одежды не имам да вниду в онь. Просвети одеяние души моея...» — последний раз звучал этот светилен, последний раз Церковь просила Господа-Светодавца просветить одежды наших душ. В сумраке алтаря так красиво горели лампады и словно звали в Небесные чертоги — хорошо там.

После службы встретили на выходе бабушку и домой шли втроем. Говорить не хотелось — от службы осталась в душе сладкая печаль.

 

Великий Четверг

Вечером вздрогнула земля от первого удара колокола — в скиту заблаговестили к службе Страстных Евангелий. Я заметался по комнате, собираясь, и чуть не раздавил фонарик для Евангельского огня. Фонарик сам вчера сделал из пластиковой бутылки. Дедушка рассказал, как в детстве исхитрялся за пять километров доносить огонь с Двенадцати Евангелий, и мне загорелось — допоздна и провозился с фонарем. Сегодня утром, конечно, сонный на службе стоял. Вышел батюшка исповедовать тех, кто накануне не успел. Я к нему подошел и молчу.

- Что же ты, — спрашивает, — святой, может быть? Грехов нет у тебя?

Промямлил я, что первое на ум взбрело. Он правда меня пожалел и до Причастия допустил. Да еще посоветовал: на бумажечку, — говорит, — заранее все записывай. Он ушел, а мне так тошно стало — вчера только хвалился не заснуть. А тут еще тропарь Великого Четверга запели: «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими. Не бо врагом твоим тайну повем, ни лобзания ти дам, яко Иуда...». Ну что же я — Иуда, что ли?

- Дедушка, — прошу, — позови батюшку, я еще хочу исповедоваться.

Дедушка думает и медленно подбирает слова: священнику за тобой не набегаться; для него главное — богослужение. Если что совесть тяготит: себя укори, Бога поблагодари за долготерпение, а грех исповедуешь, когда священник освободится.

Весь исполненный самоукорения подошел я к Святым Дарам и, удивительное дело, как хорошо мне потом было. Весь день чувствовал я себя прощенным грешником и всем старался услужить. За такое рвение меня поставили варить творожную пасху. Я было обиделся, но мне объяснили, что дело это требует силы и ответственности. Густую массу варили, беспрерывно мешая, до первых пузырьков. Часа через полтора я был весь мокрый и не сдавался только от гордости.

- Не булькнула еще? — иногда спрашивала бабушка. А дедушка рассказывал, что в скиту варят восьмидесятилитровую кастрюлю каждый год.

Ну уж когда она булькнула...

- Булька, — заорал я.

Бабушка уронила пакет с изюмом. Дедушка тоже вздрогнул, но ругать не стал: помог мне снять кастрюлю и отправил отдыхать.

К чтению Страстных Евангелий народу подошло много — успели и те, кто с работы шел. Посреди храма стояло большое Распятие. К нему вынесли Евангелие и читали отрывками из разных евангелистов про страдания Христа.

От этих слов у меня вдруг сердце захолонуло: как-то не так я Христа жалею. Он ведь не просто человек преданный, замученный... Он... Бог! Вот о чем дедушка говорил, что службы страшные! Как же это: «…заушение приял освободивый Адама»? Заушение — пощечина?

До конца службы я страдал от своего открытия. Сил не было поднять глаза на голову Спасителя в терновом венце. Ангелов Царь! Как же это? Зачем? Дома долго утайкой плакал в подушку и решил никогда больше не грешить.

 

Великая Пятница

Утром поругался с бабушкой. Я бы поругался с дедушкой, но он ушел на службу Царских часов. А меня не взял. Я, оказывается, не просыпался. Мои упреки обидели бабушку, и она назвала меня фарисеем. Это значит тот, кто только внешнее благочестие соблюдает и думает, что это Богу угодно.

Я надулся и ушел в другую комнату. Но потом вспомнил бабушкино морщинистое лицо, старческие натруженные руки и ужаснулся — вдруг она умрет, а я ее обидел! Побежал просить прощения и даже напугал бабушку своими слезами.

Вернулся дедушка и утешил: на вынос Плащаницы едем в Лавру.

Торжественная Лаврская служба. Вот уж правда непонятно, на небе ты или на земле. Служба эта короткая. В конце ее вынесли из алтаря Плащаницу и положили на гробницу в центре храма. Это изображение Господа во гробе.

Все потянулись прикладываться, а хор запел как Иосиф просил у Пилата тела Иисусова: «…дай мне сего странника, иже не имеет где главы преклонити; дай мне сего странника, Его же ученик лукавый на смерть предаде...».

По дороге домой дедушка замечание мне сделал, что я Плащаницу в Лик поцеловал. Я закручинился — не знал.

- Знать не надо, понимать надо. Поймешь, что ты грешник, и к ногам Христовым со страхом припадать будешь, не то что к Лику.

Вечером совершалась необыкновенная заупокойная служба. Священники вышли к Плащанице и люди в храме зажгли свечи, как на обычном отпевании. Хор пел 17-ю кафисму, а батюшки читали к ней тропари. Потом подняли Плащаницу и с пением «погребального» Трисвятого понесли вокруг церкви при зажженных свечах.

Колокола перебирали в это время по-особому — от большого к меньшим, — так бывает только на выносах Креста и Плащаницы Спасителя. Дед объяснил мне — это в знак смирения Христова, что от Своего величия сошел до самого крайнего уничижения, до крестной смерти.

 А дедушка после службы опять меня вразумлял:

- Из храма на крестный ход идешь — не оборачивайся и не крестись, — зачем толчею создаешь? На крестный ход народ должен сплошным потоком из храма выливаться, а ты в двери крутишься.

 

Великая суббота

Дед сказал: самый удивительный день в году. В храме еще Плащаница лежит, а ризы посреди службы поменяли батюшки с черных на белые. Царские врата открыли, а в алтаре белым-бело. Свет, как в великий праздник, везде горит. День постный: единственная суббота, когда по уставу строго постятся. Но пища все равно как праздничная — сладкая, с медом и фруктами. Еще не Пасха, но уже Пасха!

Бабушка говорит, в этот день радость тихая должна быть — день Великого Покоя. Сам Христос упокоился в этот день от всех трудов Своих... лежит во гробе. Но мы-то уже знаем, что воскреснет, и не оплакиваем, а радуемся. Такой день!

Служба длинная из-за пятнадцати паремий. Целый час читают — вспоминают все, что делал Бог для людей... пока не лег вот так, как на Плащанице изображено.

После утренней службы до самой ночи день свободный. Надо бы отдохнуть, чтоб не спать на ночной службе, но не хочется. Взялся помогать бабушке украшать куличи, потом носил «пасхальную снедь» для освящения в храм. Вспомнил дедушкины рассуждения, что хорошо умереть на Пасху, и никак не мог решить, чего мне больше хочется: умереть на Пасху или разговеться.

Уже перед самым выходом на Пасхальную службу я уморился и уснул в кресле. И успел мне присниться сон, будто я в Царствии Небесном, и ангелы кругом поют «Христос воскресе!». И Сам Он подошел ко мне и подарил расписное пасхальное яичко. И по голове погладил. А вокруг рай Господень и радость несказанная!

 

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

92